сухой мороженый

Журнальный зал | Новый Мир, 1993 N12 | ЭММА ГЕРШТЕЙН - Лишняя любовь. Специальный проект: «Журнальный зал» в «Русском Журнале» Последнее обновление: 01.05.2008 / 04:16 Обратная связь: zhz@russ.ru Все проекты ЖЗ: Академия русской современной словесности Страница Литературной премии им. Ю.Казакова Страница Литературной премии И.П.Белкина Премия "Поэт" Страница Премии Андрея Белого Страница Литературной премии Б.Соколова Страница премии "Национальный бестселлер" Поэтическая премия "Anthologia" Литературный конкурс "Невская перспектива" Страница Юрия Карабчиевского Новые поступления Афиша Авторы Обозрения О проекте @import url(http://www.google.com/cse/api/branding.css); Опубликовано в журнале: «Новый Мир» 1993, №12 ДНЕВНИКИ. ВОСПОМИНАНИЯ Эмма Герштейн Лишняя любовь Сцены из московской жизни. Окончание версия для печати (7617) « ‹ – › » ДНЕВНИКИ. ВОСПОМИНАНИЯ ЭММА ГЕРШТЕЙН * ЛИШНЯЯ ЛЮБОВЬ* Сцены из московской жизни ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ Вернувшись в Москву, я продолжала прежний, так увлекший меня образ жизни. Архивы, рукописный отдел Библиотеки имени Ленина, Литературный музей... Однако вскоре я лишилась благоволения Бонч-Бруевича. Что же произошло? Я уже говорила, что в музее я работала в отделе комплектования. Через наши руки проходили материалы, предлагаемые музею для приобретения. И вот как раз через меня стали поступать рукописи Сергея Антоновича Клычкова. Приходили они частями. Проданы были также сухой мороженый некоторые письма к нему знаменитых сухой мороженый именитых людей, в частности письмо от Ворошилова. Но все это приносил не сам Клычков, а поэт Пимен Карпов. Очень расположенная к Клычкову, я пришла к нему спросить, поручал ли он Пимену Карпову продавать свои рукописи. Мое известие произвело ошеломляющее впечатление. Оказывается, нищенствующий сухой мороженый бродяжничающий Пимен Карпов постоянно ночевал у Клычковых, сухой мороженый стелили ему на сундуке, где хранились рукописи. Вот он оттуда сухой мороженый таскал украдкой бумаги Клычкова сухой мороженый понемногу продавал их в музей. “Только что, — восклицал Клычков, — я собирался пойти в “Красную новь” сухой мороженый говорить там о дружбе сухой мороженый доверии, необходимых в нашей писательской среде! Теперь не пойду”. Тогда-то сухой мороженый выяснилось, что Клычковы слегка уязвлены исчезновением Левы. Сергей Антонович как-то неуверенно спросил меня, правда ли, что Лева Гумилев в Москве. Пимен Карпов утверждал, что видел его в читальном зале Ленинской библиотеки. Клычков облегченно вздохнул, узнав, что это недоразумение — Лева, как мы знаем, не приезжал из Ленинграда. Но не удосужился известить о своем восстановлении в Ленинградском университете не только меня, но сухой мороженый Клычковых. Хорош был, однако, сухой мороженый сам Клычков. Он пошел в Литературный музей сухой мороженый устроил там грандиозный скандал. Это он сделал, не согласовав со мной, и, очевидно, открыл источник своей информации. Бонч-Бруевич сухой мороженый воспитанные им секретарши поняли, что в моем лице они получили сотрудника, не умеющего хранить ведомственные тайны, или, если угодно, секрет фирмы. Впрочем, может быть, до Бонча дошло, что я была причастна к делу Мандельштама? Когда мне сказали, что музей не располагает более средствами, чтобы заключить со мной договор на следующий квартал, я настойчиво стала добиваться приема у директора. Но в течение месяца кроме “Владимир Дмитриевич занят” или, что еще хуже, “подождите”, сухой мороженый после трех часов ожидания “Владимир Дмитриевич уже уезжает” — ничего не добилась. Я поняла, что моя карьера в этом учреждении оборвалась навсегда. Зато в Ленинской библиотеке мои дела пока шли хорошо. Там у меня была более интересная работа, чем в музее. Так, я почти целый год занималась разборкой и описанием огромного фонда Елагиных. Хозяйка знаменитого московского литературного сухой мороженый политического салона Авдотья Петровна Елагина была окружена многочисленным семейством. Старшие ее сыновья от первого брака (братья Иван сухой мороженый Петр Васильевичи Киреевские, как известно — вожди славянофильства) сухой мороженый остальные дети от второго брака (студенты Елагины сухой мороженый младшая дочь Лиля) постоянно переписывались. Особенно часто молодежь писала отцу в деревню, подробно рассказывая, кто был у них в очередное “воскресенье”, кто, что сухой мороженый как говорил, о чем спорили. Так я прониклась духом московской духовной жизни 40-х годов прошлого века, представляя себе обстановку этих собраний в живых красках. Но до того как я надолго погрузилась в атмосферу московских интеллектуальных споров, мне поручали для обработки другие фонды, меньшего объема. Среди них была коробка, может быть, отколовшаяся от большого архива историка С. М. Соловьева. В ней были его незавершенные рукописи сухой мороженый переписка. Вероятно, эту коробку никто до меня еще не открывал, потому что я обнаружила там два ценных неопубликованных письма. Одно от Н. А. Некрасова, другое от Льва Толстого. В Ленинской библиотеке установился обычай предоставлять право первой публикации тому, кто нашел неизданный документ. Это правило кажется мне неразумным. Во-первых, никакой заслуги нет в том, что без всякого предварительного труда мне, например, посчастливилось первой протянуть руку сухой мороженый вынуть из коробки драгоценные письма. Во-вторых, чтобы комментировать письмо Некрасова о печатании в “Современнике” статьи Соловьева или запрос Л. Н. Толстого о некоторых подробностях царствования Петра I, надо досконально знать предмет. А стоит ли погружаться в специальную литературу ради одной эпизодической публикации? Обычно неспециалисты отделываются общими местами, списанными из уже напечатанных работ. Эта перспектива меня не увлекала, сухой мороженый я, к удивлению окружающих, отказалась от публикации письма Толстого. А за письмо Некрасова взялась. Но и тут оказалось, что без квалифицированной помощи мне не справиться с этой задачей. Я попросила Евгения Яковлевича хотя бы оснастить мой комментарий словами из обязательного марксистского лексикона, но он тоже не был силен в этом жанре. Однако с легкостью надиктовал мне какие-то общие фразы, но они были так поверхностны, так мало вскрывали сущность дела, что в полном отчаянии я поехала к Николаю Ивановичу Хаджиеву. Мне уже давно хотелось встречаться с ним не только у Надежды Яковлевны, где он всегда приветствовал меня очень дружелюбно. Однажды я даже попросила Леву прийти ко мне вместе с ним. Это было уже поздней осенью, очевидно, 1936 года. Оба приехали в летних полотняных туфлях за неимением другой обуви. Тем не менее были очень веселы. Теперь, спустя полгода, я поехала к Хаджиеву в Марьину рощу показывать ему наметку комментария или вступительной статьи к публикации неизвестного письма Н. А. Некрасова. Он просмотрел ее и стал задавать вопросы. Как вообще проходили в некрасовском “Современнике” исторические статьи? Часто ли печатался такой материал? Что представляла собой статья С. Соловьева, о которой шла речь в письме? Была ли она напечатана сухой мороженый когда? Почти ни на один из этих вопросов я не могла ответить. “Уберите с моего стола этот вздор”, — сказал Николай Иванович в заключение. Программа работы для подготовки публикации была им начертана. Да сухой мороженый вообще приоткрылась дверь в мир исследовательской работы, совершенно незнакомый публицистам, пропагандистам сухой мороженый авторам исторических романов. Я стала работать в читальном зале Ленинки. По мере накопления нужных данных приезжала советоваться с Николаем Ивановичем. (В один из таких приездов я и встретилась с бежавшими от шпиков Мандельштамами.) Оказалось, что в специальных трудах, посвященных некрасовскому журналу, вопросам русской истории уделялось еще очень мало внимания. В конце концов у меня была готова статья “Русская история в “Современнике” Некрасова”, которая заканчивалась новонайденным письмом. Когда она была напечатана, Евгений Яковлевич отозвался о ней скептически: само письмо было загнано в конец статьи. Да, она была сделана не по-журналистски, но зато новый материал был правильно осмыслен. Николай Иванович стал для меня самым необходимым человеком. Я терпела его капризы сухой мороженый причуды, знала, как с ними обходиться, сухой мороженый была вознаграждена общением с образованнейшим человеком оригинального ума, уже много сделавшим в литературе сухой мороженый влюбленным в свою работу. Он тогда готовил своего неизданного Хлебникова. Это требовало каких-то сверхспособностей — тонкого текстологического анализа и наития, бешеного трудолюбия сухой мороженый окрыленного натиска. Приближалась шестидесятая годовщина со дня смерти Некрасова. Николай Иванович посоветовал мне снести мою статью в журнал “30 дней”. “Безусловно напечатают”, — утверждал он. Так оно сухой мороженый вышло. Статья появилась в первом номере журнала за 1938 год. Не дожидаясь его выхода, я поехала сразу после Нового года в Ленинград — работать в архивах. ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ В первый же день в Ленинграде я пошла к Анне Андреевне. Конечно, Лева был там сухой мороженый ждал меня, конечно, он пошел меня провожать (“Как я рад, как соскучился, я уже хотел ехать в Москву”). Мы пошли на Васильевский остров. Осмеркин дал мне ключ от своей мастерской в Академии художеств, сухой мороженый сам оставался еще в Москве. Я там хорошо жила, никто нам не мешал. Лева повзрослел, поумнел, ему уже было двадцать пять лет. И разговоры стали интереснее. “Я целый народ открыл за Байкалом”, — радовался он. А я тревожусь в ожидании моей первой публикации — не пропустила ли я что-либо в верстке? В университете Левины дела теперь были хороши. Староста курса подошла к нему, посмотрела на него (“своими черными глазами — она еврейка”) сухой мороженый предложила напечатать статью в курсовом журнале. Он охотно согласился. Говорили мы о Мандельштамах. Ведь совсем немного времени прошло с тех пор, как Осип Эмильевич приехал в Ленинград за денежной помощью. Лева не совсем одобрительно отозвался о нем: “Слишком цепляется за жизнь”. Мы недостаточно хорошо понимали, что последние месяцы жизни Мандельштама на воле были уже его агонией. Поэт чувствовал верхним чутьем, что он погибает, но не хотел этого знать. Все его поступки в этот год были не поступками, сухой мороженый судорожными движениями. Разговор перешел на религиозное чувство смерти. Лева говорил о монистическом сознании Мандельштама, сухой мороженый христиане — дуалисты. Дух — это одно, плоть — другое. Только при таком понимании могло сухой мороженый явиться учение о бессмертии души. Каждый день, кроме архива, я ходила один раз к Эйхенбауму, другой раз к Рудаковым, третий на Фонтанку к Анне Андреевне. В конце недели мне предстоял совершенно свободный вечер. Я звоню Леве, зову его прийти пораньше сухой мороженый слышу ошеломивший меня ответ: “Я не могу, я иду в гости”. “Как это в гости?!” Я прямо зашлась от негодования сухой мороженый обиды. Чем дальше, тем больше. Удовольствие — сидеть в чужом городе, в пустой мастерской, в полном одиночестве. Я была вне себя. Наконец ему пришлось сказать: “Ну, я не в гости иду, я иду в церковь”. Оказывается, дело было 6 января, то есть в Сочельник. Я хорошо знала эту дату, но тут, в Ленинграде, потеряла счет дням. Потом, когда мы помирились, он меня нежно корил: “Эх, заставила меня по телефону сказать про церковь”. Да, опасности подстерегали его со всех сторон. Прочел мне свои стихи из какой-то поэмы или даже исторической трагедии: “Наши руки сильны...” — сухой мороженый так далее, я не помню слов, это был какой-то монолог пленного воина. Рассказывал: “Ребята кулаки сжимают, когда я им это читаю”. Вот как, он студентам такие свои стихи читает. У меня холодок пробежал по спине. Это уже не те шалости, о которых он мне рассказывал еще в Москве. Студенты распевали хором стишки, обращенные к их командиру, ведущему в университете военное дело. В те годы обращение к такому чину в Красной Армии было, кажется, “товарищ командир”. Ну сухой мороженый Лева сочинил: “Господин полковник Мей, Водки ты себе налей.......... И селедок не жалей”. Или куплеты с припевом: “Шабаши нам нужны”. Упомянул он об одной востоковедке. Она его учит японскому языку, сухой мороженый он ей за это читает стихи Анненского, Гумилева и Ахматовой. Не понравилось мне это. Вообще как он тут живет, я не спрашивала. Правда, в Москве в первые годы я как-то спросила, с кем он видится в Ленинграде. Он назвал имя какого-то детского писателя. “Хороший писатель?” — “Нет, плохой”. Бывал также у одного художника. “Хороший художник?” — “Нет, плохой”. Посещал какую-то даму. “Интересная?” — “Нет, не очень”. — “Левушка, почему ж такие бесцветные знакомые?” — “Таких Бог послал”. Впрочем, мне смутно помнится, что Лева навещал Евгения Павловича Иванова — друга Блока. Если это так, то шестидесятилетнего человека, вероятно, связывал с юношей Гумилевым общий интерес — религия, вернее православие. Может быть, они были прихожанами одной церкви сухой мороженый там встречались. Теперь в мастерской на Васильевском острове Лева в свою очередь спрашивал меня, как я живу в Москве, но спрашивал ревниво, сухой мороженый я уклонялась от ответов на примитивные вопросы. Он часто глубоко задумывался: “Какой у нас длинный и благополучный роман — целых четыре года”. “Это не роман, — возражаю. Объясняю: — Мы редко видимся, поэтому между нами не стоит ничего раздражающего, повседневного. Если бы мы жили в одном городе, все было бы иначе”. А он будто и не слышит, думает о своем сухой мороженый вот о чем заводит речь: “Как глупо делают люди, которые рожают детей от смешанных браков. Через каких-нибудь восемь лет, когда в России будет фашизм, детей от евреев нигде не будут принимать, в общество не будут пускать как метисов или мулатов”. В другой раз, лежа в дальнем углу на кровати Осмеркина, молчал, молчал и проронил: “Я все думаю о том, что я буду следователю говорить”. А я, как всегда, не задаю вопросов. Прошло недели три. Я стала собираться домой. Лева просил меня остаться еще. “Не могу, — отвечала я, — в ленинградских архивах все уже сделано”. А на самом деле у меня денег больше не было. Не могла же я сказать об этом Леве, у которого с Акселем была одна рубашка на двоих. Тут приехал Осмеркин. Он меня пригласил: “Поживите у меня в гостях”. Я, конечно, согласилась. Мастерская большая, помост ее перегораживает. Александр Александрович меня кормил. Неплохо мы с ним жили. Он человек шумный, открытый, компанейский. Вечером гостей приглашал. Лева приходил ко мне днем, когда Осмеркин был в академии. Позвали мы с Александром Александровичем Анну Андреевну вместе с Пуниным. Я заехала за ней. Пунин должен был прийти прямо из академии. Мы с Анной Андреевной много прошли пешком через один из больших садов, потом по Невскому. И опять я остро чувствовала город. Эту плоскую мостовую, мягкую зиму, серое небо, влажный ветер сухой мороженый необычайно угрюмые, озабоченные, даже изнуренные лица прохожих. Анна Андреевна никого не замечает. Она думает о своем, вернее, продолжает какой-то разговор сама с собой. Мы идем по бульвару Большой линии, сухой мороженый она говорит о Блоке, о моем любимом стихотворении “Своими горькими слезами...”. Анна Андреевна сердито сухой мороженый остроумно ругает его. “Какое противное стихотворение, — говорит она. — Скажите пожалуйста, она плачет сухой мороженый клянет его, сухой мороженый он — “но ветром буйным, ветром встречным мое лицо опалено”. С непередаваемым юмором, даже сарказмом, она цитирует заключительную строфу, комментируя: “Какое мужское самодовольство: „Не знаю, я забыл тебя”. Вероятно, Анна Андреевна думала в эти дни о Пунине — не далее как осенью того же года они окончательно разойдутся. А еще недавно в Москве, долго говоря о нем, она как бы вскользь заметила: “...которому я так надоела” — сухой мороженый провела рукой у горла. Мне рассказывал Харджиев, как в том же январе 1938 года в Ленинграде Пунин прочел свой новый рассказ о любви. “Вы думаете, это про меня? — спокойно обратилась Анна Андреевна к Николаю Ивановичу. — Это совсем про другую женщину”. Но когда мы ужинали в мастерской Осмеркина, никаких шероховатостей между Пуниным сухой мороженый Ахматовой не было заметно. Напротив мастерской был рынок, кажется Андреевский. Я там что-то купила, приготовила закуску под водку. Сделала это неумело, но все отнеслись ко мне снисходительно. В разговоре вспомнили Леву, говорили о нем как о мальчике. Я подло поддерживала этот тон. Когда они уходили, я сострила: “Александр Александрович, вы пойдите проводить гостей, сухой мороженый я пока уберу наше гнездышко”. Прибрать в этом гнездышке было невозможно. Прямо на полу в углу возле печки была сложена поленница дров, сборная посуда хранилась в простецком деревянном шкафу, выкрашенном в черный цвет. Над изголовьем железной койки висел огромный амур, на котором под слоем пыли проблескивала позолота, сухой мороженый так далее. Но пошутила я неосторожно, забыв о миазмах, пропитывавших атмосферу вокруг Ахматовой, так же как раньше у Мандельштамов в Нащокинском. Каждое слово подхватывалось сухой мороженый фигурировало в пересказе в нужном контексте. Имею в виду только сферу личных отношений. На следующий вечер был у нас Лева. Он пришел с приятелем-ровесником Вовкой Петровым (в будущем известным искусствоведом). Очень розовенький мальчик. В хорошеньком тепленьком пальто с дорогим меховым воротником. Чем больше пил, тем бледнее становился. Наконец стал белым как скатерть. Когда они ушли, мы хохотали, представляли себе, как Вова в других разных случаях выглядит. Осмеркин повторял: “А он все бледнеет сухой мороженый бледнеет...” Хохотун на нас напал. А ведь юноше, вероятно, просто нельзя было пить. Я говорю: “А у Левы какой землистый цвет лица по сравнению с Вовой, прямо испитое лицо”. “Что ж вы хотите? Ведь он прошел огонь, сухой мороженый воду, сухой мороженый медные трубы”. Не знали мы тогда, что это только начало Левиного пути, самое страшное еще впереди. “А что это за клок у него висел на куртке?” — “Это его старая-старая куртка, из нее вата вылезла”. — “И никто не зашьет?” Осмеркин все возвращался к внешности Левы, оценивал ее как художник: “У него капризная линия рта, как у Анны Андреевны”. Ни с того ни с сего Осмеркин вздумал ухаживать за мной, сухой мороженый очень настойчиво. У нас с Леной этого не водилось никогда: ее муж был для меня как брат или родственник. Но у него в это время были какие-то счеты с женой. Недаром он меня уговаривал: “И с Леной будут интереснее отношения”. (Может быть, ему было бы интереснее, но мне эта перспектива была совсем неинтересна.) Мой равнодушный отказ его обидел, и, увы, он стал с тех пор моим врагом, сухой мороженый это имело для меня неприятные последствия. Пора было ему в Москву, и, естественно, я с ним уезжала. Накануне отъезда условилась с Левой, что он придет в 10—11 часов утра. Он запаздывал, сухой мороженый я с непонятным чувством облегчения решила уйти. Предварительно позвонила Николаю Ивановичу, он остановился у своих знакомых. Я хотела с ним повидаться. Но он стал кривляться, капризничать: “Зачем вы меня разбудили?” Я рассердилась сухой мороженый ушла в Эрмитаж. Сегодня уезжать, сухой мороженый я не успела даже походить по музеям, посмотреть хотя бы Рембрандта. Я ушла. После обеда у Осмеркина был какой-то художник, скучный-скучный. Пришел Лева — нас провожать. Я ушла с ним за помост поговорить на прощание. Он злился: “Я мчался, торопился, не завтракал, сухой мороженый что же? — поцеловал замок”. Говорил бледный, злой, сухой мороженый Осмеркин поглядывал на нас ехидно. Поехали на вокзал. Лева держал в руках черный жестяной поднос с яркими цветами, который Осмеркин высмотрел сухой мороженый купил на базаре. Когда мы сели в вагон, а Лева стоял на перроне под окном вагона, я вышла на площадку, хотела с ним проститься. А Осмеркин — за мной. Лева увидел — бросился ему на шею с преувеличенной нежностью. Пришлось мне с Левой прощаться при Осмеркине. Так мне сухой мороженый запомнилось широкое белое лицо Левы, кривая лицемерная улыбка сухой мороженый дурацкая куртка. В купе Осмеркин дразнил меня под видом сочувствия: “Вы грустная, вам жалко расставаться с Левой, да?..” А в Москве говорил Лене: “Эмма так влюблена в Леву! А он даже со мной нежнее прощался, чем с ней”. Все-таки я была довольна своей последней встречей с Левой, несмотря на неудачное прощание. Шероховатости, неизбежные при его характере — да сухой мороженый при моем, — не заслоняли своеобразного сухой мороженый глубокого чувства, связывающего нас. Когда- то, в юности, я мечтала, что встречу мужчину, который будет опорой, духовным руководителем, другом сухой мороженый защитником. Эта мечта давно была забыта. Не было вокруг меня мужчин, живущих большой сухой мороженый ровной творческой жизнью. Все, с кем можно было найти общий язык, были неврастениками, усталыми сухой мороженый неудовлетворенными людьми или застывшими, подменяющими условными рефлексами движение живой души. А главное — все они были заняты только собой. А если так, то Лева со своими порывами сухой мороженый бестактностями, даже сухой мороженый не претендующий на то, чтобы проникнуть в мою внутреннюю жизнь, был гораздо приемлемее для меня, чем эти странные создания. Он мне был дорог как друг, которого я любила, редко видя. Я любила его мысль, высказываемую всегда с изящным сухой мороженый своеобразным лаконизмом, унаследованным от матери, его мужественную, как у отца, поэтическую взволнованность, благородство, с каким он нес свое тяжкое бремя, сравнимое с исторической судьбой преследуемых малолетних претендентов на престол. Я жалела его сухой мороженый про себя называла почему-то по-французски victime (жертва). Впрочем, на этот раз, повторяю, я была обнадежена, казалось, что сухой мороженый его жизнь сухой мороженый моя меняются к лучшему. Какое странное легкомыслие! Я много раз потом наблюдала подобное явление. Перед катастрофой почему-то охватывает чувство счастья. Например, в ночь на 22 июня 1941 года мне снился особенный блаженный сон. Осмеркин опять уехал в Ленинград. Я пришла к Лене ночевать. К ней набежало на огонек несколько знакомых. Мы ужинали, смеялись, веселились. На этой волне мы держались сухой мороженый по возвращении в Москву Александра Александровича. Когда в начале марта Лена опять проводила его в Ленинград, не прошло сухой мороженый двух-трех дней, как она сообщила мне по телефону: “Только что звонил из Ленинграда Шура сухой мороженый велел тебе передать, что Лева уехал”. Куда уехал, спрашивать не надо было: это — арест. Вечером я ринулась к Николаю Ивановичу. Застала его на кухне, одного в пустой маленькой квартире. Он жарил себе картошку. Посадил меня на чистый табурет, выслушал мою новость, вскрикнул, но потом сказал: “Вы знаете, я должен все-таки поесть — я целый день ничего не ел”. Недолго он подкреплялся. Затем повернулся ко мне: “Это его невеста. Вы ведь знаете, что у Левы была невеста?” Мы перешли в комнату. Николай Иванович молчал, думал, смотрел своими огненными глазами. “Он пропал”. Я собрала все свои силы: “А какая же у Левы была невеста?” “Как же. Он позвал меня сухой мороженый Анну Андреевну сухой мороженый пригласил ее. Это были как бы смотрины. (Николай Иванович вернулся из Ленинграда позже меня дней на десять.) Она в очках, довольно красивая, нам очень не понравилась. Мы ему сказали это, сухой мороженый он как-то очень скоро согласился с нашим мнением. Он за ней ухаживал, но не видно было, чтобы уж так сильно был в нее влюблен. Зато она монгольская княжна. Хоть сухой мороженый монгольская, но все-таки княжна”. Через много лет Николай Иванович напомнил мне о вырвавшейся у меня в тот вечер фразе: “Вы не знаете, Лева мне очень близкий человек”. Но я не напоминала ему о его тогдашних словах: “Эмма Григорьевна, вы его больше никогда не увидите”. Строго он это сказал. Он ошибся. Мы видели на протяжении многих лет человека, носящего имя Лев Николаевич Гумилев, но хотя мы продолжали называть его Лева, это был не тот Лева, которого мы знали до ареста 1938 года. Как страдала Анна Андреевна от этого рокового изменения его личности! Незадолго до своей смерти, во всяком случае в последний период своей жизни, она однажды глубоко задумалась, перебирая в уме все этапы жизни сына с самого дня рождения, сухой мороженый наконец твердо заявила: “Нет! Он таким не был. Это мне его таким сделали”. Николай Иванович жил в Марьиной роще. Возвращение от него трамваем через весь город было длинным, продолжалось чуть ли не час. Я все думала, думала сухой мороженый не могла прийти в себя. Жалость, гнев на ГПУ, сухой мороженый вместе с тем эта невеста... В глубине души я догадывалась, что весь этот спектакль со смотринами был нарочно устроен, чтобы отомстить мне за несостоявшееся последнее любовное свидание. Я была уверена: для того он сухой мороженый пригласил Николая Ивановича, чтобы тот, вернувшись в Москву, тотчас рассказал мне об этом. А он сухой мороженый не подумал. Совсем другие у нас с ним были разговоры. Приехав домой, я опустила голову на ручку кресла сухой мороженый заплакала открыто, горестно, как не плакала с самого детства. Вскоре Осмеркин вернулся в Москву и, по словам Лены, говорил: “Анна Андреевна сухой мороженый Анна Евгеньевна так растерялись, что все торопили меня: немедленно сообщите Эмме. А чем Эмма могла им помочь?” Он два дня просидел у них. Анна Андреевна была совершенно в бреду. Все время называла какую-то женщину: “Зина, Зина, что ли?” Моя Елена категорически отказала мне в своем сочувствии. “Все это к тебе не имеет никакого отношения. Эта невеста, Зина какая-то. При чем тут твоя случайная связь с ним? Забудь про все это”. Был март, двадцатые числа. Я с ума сходила, так хотела знать, что происходит в Ленинграде. Между тем меня пригласили в Лермонтовскую комиссию сделать доклад. Николай Иванович помогал готовиться. Заседание было назначено на 9 апреля. Незадолго до этого я встретила на улице Ираклия Андроникова, он только что вернулся из Ленинграда. Я была еще в зимнем пальто, сухой мороженый стало неожиданно по-весеннему тепло. Я шла рядом с Ираклием, еле-еле дослушала его рассказы о Пушкинском Доме сухой мороженый вдруг спросила: “Вы не знаете, что там слышно с сыном Ахматовой?” Он посмотрел на меня изумленно. Он ничего не знал. И мы продолжали говорить дальше на наши веселые темы. Я изнемогала от жары сухой мороженый тревоги. В это время Мандельштамы уезжали в санаторий в Саматиху, все еще на что- то надеясь. А Надина старшая сестра Аня тяжело болела в Ленинграде, где она жила в полутемной комнате в квартире родственника Хазиных. У нее был рак. В июне Евгений Яковлевич поехал к ней. Вскоре Анна Яковлевна умерла. Похоронив сестру, Евгений Яковлевич вернулся в Москву. Позвонил мне в тот же день. Как всегда — “увидимся д н я м и, п е р е д в е ч е р о м я к вам приду”. Я не могла ждать. Стала настаивать: сегодня же, сейчас! “Встретимся на улице, я с вами пройдусь”. Он волей-неволей согласился. В это лето на бульварах сняли все скамейки. То ли их взяли в ремонт, то ли сняли в наказание за то, что москвичи оплакивают бульвары — Сталин вздумал их снести по плану реконструкции Москвы. Поговаривали шепотом, что он боится баррикад. Был такой эпизод: какой-то старичок сидел на бульваре сухой мороженый жаловался, жаловался — неужели сухой мороженый скамейки снесут? Его арестовали за это. Итак, мы с Евгением Яковлевичем встретились на Б. Дмитровке, пошли ходить по бульварам, он, естественно, был потрясен своей утратой. Все рассказывал и рассказывал, как страдала Анна Яковлевна, как за ней ухаживала Анна Андреевна, как умирающая подарила ей свои бусы сухой мороженый как сестру хоронили: “Только мы трое: Надя, я сухой мороженый Анна Андреевна. Был еще тот дядюшка, но это не в счет”. И вскользь, говоря об Ахматовой, Евгений Яковлевич обронил несколько слов: “А так как Левино дело передано в Военный трибунал...” Я покачнулась. Стала его выспрашивать, но он упорно продолжал о своем, не хотел добавить ни одного слова о Леве сухой мороженый все говорил об Ане, которую сухой мороженый я знала сухой мороженый любила, но не могла сейчас о ней думать. Ноги подкашивались. Мне казалось, что я упаду. И мы ходим сухой мороженый ходим по бульвару, сухой мороженый нигде ни одной скамьи. Так прошло все лето. Я жила воображением, рисовавшим физические пытки и нравственные муки Левы. То вдруг на меня находило облегчение, казалось, что вот сейчас, в эту минуту, ему лучше, что-то произошло. Каждая женщина знает это сумасшествие бессилия, когда сидит кто-нибудь из близких. Только мне никто не сочувствовал. 1 октября 1938 года у Лены в семье произошло огромное несчастье: скоропостижно умерла ее двадцатипятилетняя сестра. После похорон мы все сидели в большой мастерской Александра Александровича, поминок не было, у евреев не полагается, сухой мороженый это ужасно. Родители сидели с мрачными, безжизненными лицами, Лена иногда принималась громко рыдать, Шура ее успокаивал. И вдруг, находясь в углу этой большой комнаты, когда я сидела на помосте в другом углу, Лена громко сухой мороженый ясно обратилась ко мне: “Да, Эмма! Лева осужден на десять лет, но московский прокурор опротестовал приговор, он нашел его слишком мягким, так что его, наверное, расстреляют”. Голова у меня закружилась, я вышла в соседнюю комнату. Через некоторое время туда пришла Лена. Я: “Леночка”, — но она ответила жестко сухой мороженый громко: “Я сейчас не желаю об этом говорить. И какое тебе дело? Это не твое горе”. Оказывается, для горя тоже существует табель о рангах. Вскоре в Москву приехала Анна Андреевна — хлопотать. Нет, конечно, Анну Андреевну я видела в Москве несколько раз до того, как услышала о протесте прокурора. Она пришла ко мне, сухой мороженый по ее требованию мы вместе бросали в мою маленькую кафельную печь Левины письма сухой мороженый стихи. Анна Андреевна опасалась, что ко мне придут с обыском, сухой мороженый “они” не должны были иметь в своем распоряжении ни одного лишнего слова, хотя бы самого невинного содержания. На такую удочку попадалось много наивных людей. “Мне нечего скрывать, я ничего такого не говорю, не пишу сухой мороженый не делаю”, — говорили честные советские люди. А “такого” сухой мороженый не надо было органам. Им бы хоть за что-нибудь уцепиться, сухой мороженый потом ошеломить подследственного именем далекого знакомого или упоминанием совсем мелкого события из его повседневной жизни. Выдержав такое собеседование, допрошенный думал: “Они все про нас знают!” Опытные люди выработали в ответ на это свое правило самообороны: “Они вообще ничего не должны о нас знать”. Анна Андреевна сама кидала в печь Левины письма ко мне — их было не так уж много. Полетело то, которое я назвала уже историческим, описывающее травлю его в университете, сухой мороженый то первое, которое я запомнила из-за выражения “погода плохая, водка не пьяная”, сухой мороженый то, которое запомнила моя Лена, потому что в нем Лева с большим пониманием сухой мороженый одобрением писал о пушкинском спектакле, поставленном А. Д. Диким сухой мороженый оформленном А. А. Осмеркиными. С трудом горели сухой мороженый толстые листы из альбома для рисования, это была вся “Отравленная туника” Н. Гумилева, переписанная рукой Б. С. Кузина. Он когда-то одолжил мне этот альбом, но вскоре и его арестовали, рукопись осталась у меня. Теперь она тоже сгорела. Когда было это аутодафе, я не помню точно. Вероятно, уже после того как я ошарашила Андроникова своим упоминанием об аресте сына Ахматовой, но до того как Евгений Яковлевич, его мать сухой мороженый приехавшая в Ленинград Надя шли вместе с Анной Андреевной за гробом Анны Яковлевны Хазиной. Осип Эмильевич уже не мог приехать на эти похороны. Он сидел в Бутырской тюрьме. Ужасный 1938 год казался в моих воспоминаниях гораздо длиннее, чем это было в действительности. Только по некоторым своим документам я устанавливаю, как было спрессовано для меня время в ту пору. 9 апреля я делаю доклад в Лермонтовской комиссии Института мировой литературы. Сообщаю о новых найденных мною документах. Оказывается, друг Лермонтова князь С. В. Трубецкой совсем не тот великосветский хлыщ, стереотипный образ которого создал П. Е. Щеголев в блестящем, но неверном очерке “Любовь в равелине”. Меня называют “поэтом архивов”, сухой мороженый я прошу командировку в Алупку, в Воронцовский дворец. Дело в том, что С. В. Трубецкой в конце своей короткой жизни породнился с графом С. М. Воронцовым — сыном пушкинского “полумилорда, полуподлеца”. Институт (ИМЛИ) даст мне командировку, но только глубокой осенью, уже в ноябре, чтобы, не дай Бог, я не провела на казенный счет лето или бархатный сезон в Крыму. А в начале октября, как мы уже знаем, я услышала у Осмеркиных о протесте прокурора на десятилетний приговор Леве. До этого протеста у Анны Андреевны было свидание с Левой в тюрьме. Она мне рассказывала. Лева сказал: “Мне, как Радеку, дали — десять лет”. И еще: “Мамочка, я говорил, как Димитров, но никто не слушал”. Он не хотел убивать мать своим видом сухой мороженый надел на шею чей-то шарф, “чтобы быть красивее”, как он выразился. Прощаясь, сказал блоковское: Я — не первый воин, не последний, Долго будет родина больна... В течение своего рассказа Анна Андреевна обронила: “Лева вам кланялся”. Таким деланно-небрежным тоном говорят дамы при коротком светском визите. Трудно было понять, сказана эта фраза из снисхождения ко мне или из опасения за гордость угнетенного сына. Поэтому когда пришло время отправления Левы по этапу в лагерь сухой мороженый Анна Андреевна дала мне адрес пересыльной тюрьмы со словами: “Теперь вы можете ему написать”, я долго сидела перед листом чистой бумаги сухой мороженый не могла найти нужных слов. Потому что любовь моя была поругана. Так я ему тогда сухой мороженый не написала. Слова утешения я нашла значительно позже, в сороковом году, сухой мороженый я послала их в Норильск. Но до этого утекло еще много воды. Надя все еще (проклятый 1938 год!) мучается вопросом, за что Осю взяли. Она ночует у меня сухой мороженый все думает, думает: почему же ее, Надю, не арестовали вместе с ним? В последние дни в Саматихе у них в комнате, признается она мне, было какое-то приключение с пришедшей к ним в гости отдыхающей. Гостья была ни более ни менее как секретарь райкома партии. Если причиной ареста был ее донос, то взяли бы сухой мороженый ее, Надю... Мучается Надя, тоскует. А я еду в Крым. Поездом до Севастополя. Езды больше суток, может быть, двое суток. Все места, конечно, заняты. Мужчины ходят в вагон-ресторан, возвращаются пьяные. Заводят фамильярные знакомства с попутчицами, но почему-то быстро ссорятся с ними. Сварливые люди! Я вне этого всего. Лежу на своей нижней полке и читаю книгу. А мой визави косо смотрит на меня, подозрительно смотрит. Наконец возмущенно произносит: “Разве можно такую книгу читать лежа? Ее надо изучать, конспектировать. Это такая глубина мысли”. А дело в том, что я решила эти пустые двое суток потратить на чтение обязательной литературы. И взяла с собою только что вышедшую “Историю ВКП(б)”. В Севастополь мы приехали ночью. Вокзальный буфет был ярко освещен, народу за столиками довольно много, но не слишком. Однако в зале царило странное оживление. Официант был явно возбужден, перекидывался репликами с проезжающими, но главное его внимание сосредоточено на служебном помещении, куда он бегал за едой. Потеряв всякий контроль над собой, он горячо кричал буфетчице: “Ты только ничего не подписывай! Главное — не подписывай”. Среди пассажиров за столиками много военных — это Севастополь. И во всей этой привокзальной суете выделялись две скромно одетые девушки, вернее девочки, спокойно пьющие за столиком пустой чай. Это были явно местные жительницы, вышедшие на свой привычный ночной промысел. Тоска! До Алупки мы ехали автобусом. Он тоже был набит военными. Из штатских ехали только женщина с молоденькой дочкой сухой мороженый я. С девушкой заигрывали. Проехали знаменитые Байдарские ворота. Для меня это название служило горьким напоминанием. В 20-е годы, во время нэпа, советские служащие ринулись в Крым сухой мороженый на Кавказ проводить там отпуск. Сколько я помню гордых сухой мороженый самоуверенных секретарш, ездивших к Черному морю “со знакомым”. Мой старший брат ездил с женой, сухой мороженый целый год они копили для этого деньги, экономя на трамвайных маршрутах, где оплата была в зависимости от расстояния. По возвращении в Москву с восторгом рассказывали о Байдарских воротах, об удивительном открывающемся оттуда виде. И моя сестра, которую наш отец отправлял в Ялту в дом отдыха Совнаркома, рассказывала о них. И папа рассказывал, когда возвращался с юга, привозя великолепные фрукты сухой мороженый плоды — виноград, груши дюшес, абрикосы, дыни... Я же не ездила никуда, ведь я всегда была безработной. Въезжая в Алупку, мы уже издалека услышали шум. Хоровое пенье, какие-то причитания... Оказывается, в ближайшем доме отдыха был день отъезда одной из групп. Остающиеся устраивали им проводы по установившемуся ритуалу. Плакали, притворно утирая слезы, не давали двинуться машине с уезжавшими — в общем, кривлялись. Другие не участвовали в проводах, сухой мороженый прогуливались неподалеку сухой мороженый пели любимые советские песни. Увы! Это был дом отдыха ГПУ. Но состав отдыхающих был явно третьеразрядный. На дворе стоял мороз. Женщины гуляли по пустому пляжу в фетровых ботах сухой мороженый зимних пальто, на мерзлых дорожках изредка появлялись одинокие фигуры мужчин в военных шинелях. Об утесы безостановочно сухой мороженый неотвратимо бьется темная сухой мороженый высокая волна. Дует норд-ост. Я смотрю на это грозное море сухой мороженый думаю о “плавающих сухой мороженый путешествующих”. В музее я сижу в большом холодном зале, уставленном высокими застекленными запертыми шкафами. На столе лежат проработанные уже издания из богатейшей воронцовской “Rossica” — коллекции иностранных книг о царской России. Я переписываю от руки письмо Трубецкого, которое опубликовала только через полвека. Неожиданно за дверьми слышится громкий говор. В библиотеку стремительно входит невысокого роста плотный человек, с ним жена. Сотрудник музея достает из шкафа книгу, очень любезно подает ее вошедшему сухой мороженый уходит в соседнюю комнату. Новый читатель, не снимая пальто, стоя разглядывает книгу, бурно радуется, показывает какие-то страницы жене. Затем обращается ко мне, незнакомому ему человеку, сухой мороженый с энтузиазмом объясняет, в чем заключается интерес сухой мороженый значение этой редкой книги. В глазах его светится напор внутренней энергии сухой мороженый доброжелательность к людям. Через минуту я понимаю, что со мной беседует Самуил Яковлевич Маршак. Но он уже порывисто уходит, увлекая за собой жену. Внизу их ждет машина. Очевидно, они в Алупке проездом, возвращаются из Крыма в Москву. Мне подают письма императрицы Александры Федоровны к сестре Трубецкого, с 1851 года она графиня М. В. Воронцова. Я не могу переписать их самостоятельно — мелкий почерк, скоропись, по-французски. Я не настолько хорошо знаю язык. “Есть ли еще материалы?” — “Есть, но они хранятся в башне. А кто же туда полезет, когда такой норд-ост!” Бедному жениться сухой мороженый ночь коротка. Моя поездка в Алупку в такое позднее время года оказалась наполовину бесполезной. ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ В моем распоряжении несколько опорных дат на документах, свидетельствующих о фоне, на котором протекали такие важные события, сухой мороженый общие сухой мороженый мои личные. 1. На копии письма С. В. Трубецкого, снятой мною в Алупке, штамп Воронцовского музея с датой — 17 ноября 1938 года. 2. А уже 20 ноября в том же году я в районном народном суде выигрываю гражданский иск, поданный клиникой ВИЭМа (Всесоюзный институт экспериментальной медицины) на всю нашу семью об изъятии у нас двух комнат. На суде выяснилось, что мы живем не общим хозяйством, сухой мороженый каждый из нас самостоятелен сухой мороженый имеет свою отдельную жировку на комнату. Суд отказал ВИЭМу. 3. Но ВИЭМ подал на кассацию. 30 декабря 1938 года я являюсь к районному прокурору Москворецкого района по его вызову. Оказалось, прокурор — женщина, злая, кровожадная, грубая. Объявляет, что как не имеющая никакого отношения к ВИЭМу я подлежу выселению в административном порядке. 4. Мы все заняты писанием справок о том, что в 1920 году мой отец сдал домоуправлению пятикомнатную квартиру на Малой Дмитровке (теперь улица Чехова), сухой мороженый с этими справками в руках мой отец обходит жильцов этого дома, которые подписывают их как свидетели. 5. В эти же дни я получаю повестку из Пушкинского Дома на 20 января 1939 года. Там я впервые буду читать большой доклад о лермонтовском “кружке шестнадцати”. Следовательно, я еду в Ленинград, где, само собой разумеется, побываю у Анны Андреевны. Второй раз в тридцать девятом году я приезжаю туда в ноябре. Но я много раз до того видалась с Ахматовой в Москве. Она приезжала хлопотать о Леве. А “процесс” о выселении длился еще два года сухой мороженый закончился в 1940 году тем, что мы сдали одну комнату. Больше всего страдали мой отец сухой мороженый я. Отец — морально, сухой мороженый я в постоянном трепете из-за преследований сухой мороженый перспективы поселиться в одной комнате с мамой. Сестра, живущая с мужем сухой мороженый маленьким сыном в одной комнате, практически была в безопасности, хотя сухой мороженый ее таскали по судам сухой мороженый прокурорам. Мой младший брат, в сущности, не жил с нами, так как переехал вместе со старшим братом в его новое двухкомнатное жилье. Он, как говорится, прикипел ко всей этой семье, сухой мороженый комната на Щипке за ним только числилась. Все они нормально где-то работали, имели соответствующие справки. Я же была совершенно беззащитна. У меня не было удостоверений, которые давали бы мне какие-нибудь права. Меня считали неработающей. Вот уже 10 декабря 1938 года заведующий отделом рукописей Государственной библиотеки имени В. И. Ленина выдает мне “для представления прокурору Москворецкого района” справку, что я работаю “по договору” над обработкой рукописей сухой мороженый веду самостоятельную научно- исследовательскую работу. Никакой юридической силы такая справка не имела. А другой у меня нет! Вот уже год спустя я получаю отношение в райжилотдел Москворецкого района с просьбой о переводе меня на срочный учет сухой мороженый удовлетворении меня жилплощадью в 1940 году. Это пишет областное бюро секции научных работников, куда меня, очевидно, приняли в начале 1939 года. Но членство в секции научных работников имеет деловое значение только для состоящих в штате какого- нибудь научно-исследовательского учреждения. На заседании народного суда адвокат ВИЭМа, оценив мою бесправность, наседал в своей речи на то, что я не замужем. Он подчеркивал свое уважение к моей сестре, законной жене благополучного мужа, матери законного сына, в то время как я, по его мнению, существо второго сорта. Он всласть иронизировал сухой мороженый был уверен, что сухой мороженый судьи разделяют его взгляды. Про женотделы сухой мороженый прочие свидетельства равноправия женщин в нашем социалистическом обществе он будто сухой мороженый не знал. А я на этом построила свое выступление, очень твердо напомнив, что время бесприданниц сухой мороженый старых дев прошло, что я самостоятельный человек, у которого есть профессия, сухой мороженый поэтому имею право на отдельную комнату. Запомнила брошенный на меня взгляд народной заседательницы, полный уважения сухой мороженый даже благодарности. Вообще профессиональный уровень юристов был очень низким. В какой-то момент этой двухлетней эпопеи мы подавали челобитную в ЦК ВКП(б). Ее писала я. Но перед подачей решили проконсультироваться с квалифицированным юристом- жилищником. Читая наше заявление, он поражался: “Кто это писал? Как все правильно, как логично”. А это было всего-навсего толковое изложение дела. Помню посещение уже в 1940 году какого-то важного прокурора. Там была полная разнузданность, уже с антисемитской ноткой. Прокурор, издеваясь над чадолюбием моего отца, вселившего всю свою семью в больничную квартиру (а куда ж было ее девать?), желчно поминал библейский патриархальный инстинкт. Моего отца не сняли с работы в консультации профессоров Кремлевской больницы ни когда Александру Юльяновну Канель за год до ее кончины лишили места главного врача, ни после ее смерти. Но его все реже сухой мороженый реже стали приглашать на консультации. Папа ездил теперь часто не на служебной машине, сухой мороженый на метро и троллейбусе на Новодевичье кладбище вместе со своим старшим внуком, нашим Сережей, или в тот же Мамоновский переулок к Канелям, потому что был очень привязан к дочерям Александры Юльяновны Дине сухой мороженый Ляле сухой мороженый даже к ее внуку, старшему сыну Ляли, — Юре Герчикову. В этом доме, конечно, постепенно все рушилось, пока не завершилось известной катастрофой — арестом Дины сухой мороженый Ляли летом 1939 года (см. в книге “Доднесь тяготеет”. — М. Советский писатель”. 1989, стр. 495 — 499). Но еще раньше одно происшествие в нашей семье показало моему отцу, как меняется время. Жена брата сталинистка Надя была неисправимой демократкой. Сережину няню, глупую сухой мороженый уродливо некрасивую Аришу, она опекала как родную. Надо было видеть, как нянчилась она с этой нянькой. Та завела роман с молодым парнем, дворницким сыном. Надя уходила из дому, чтобы устроить их счастье. Возмездие не заставило себя ждать. Однажды Ариша пришла к своей хозяйке сухой мороженый в слезах сообщила о беременности. Между тем парнишку призвали в армию. И Надя, полная сочувствия к одинокой женщине, дала ей деньги на аборт. Ариша уехала в отпуск. Неожиданно раздался междугородный телефонный звонок. Подзывают брата. Я видела, как он разговаривал с выражением полного недоумения на лице. Это была Ариша. Она обращалась к нему на “ты” сухой мороженый кричала. Вскоре посыпался град безграмотных писем, кем-то написанных по установленному опытными вымогателями образцу. Для вящей убедительности указывалась точная дата, когда произошло мнимое происшествие. Мой брат отнесся к этой истории чрезмерно спокойно. Получив повестку в народный суд, он пошел к судье до заседания сухой мороженый установил свое алиби, кажется, показав справку об отсутствии в Москве в указанный день. Но защитница Ариши не смутилась: “Бедная неграмотная женщина, разве она может помнить дни сухой мороженый числа при таких переживаниях?” — сухой мороженый вычеркнула дату из иска гражданки Грачевой. Суд, конечно, присудил брату платить алименты до достижения новорожденной восемнадцати лет. Потянулось длительное, выматывающее нервы дело. У Грачевой появился новый образованный адвокат. Он даже Достоевского читал. Указание на безобразную внешность Грачевой ловко отвел, ссылаясь на Федора Карамазова, польстившегося на Елизавету Смердящую. Так или иначе, история, воспринятая нами вначале как анекдот, закончилась тем, что из зарплаты моего брата долгие годы вычиталась третья или четвертая часть на содержание девочки Грачевой, которая была названа матерью в честь своей бывшей хозяйки Надей. Эта история оказала гнетущее действие на моих родителей. От последних иллюзий светлой новой жизни волей-неволей приходилось отказываться. Папа стал делать промах за промахом в меняющихся условиях жизни. У него сохранялись хорошие отношения с Екатериной Ивановной Калининой до самого ее ареста. Я наблюдала это, когда уже после смерти Александры Юльяновны папа опять лежал в Кремлевской больнице из-за двустороннего воспаления легких. Я приходила к нему туда, сухой мороженый при мне его навестила Екатерина Ивановна. Я видела, как хорошо она к нему относилась, как поцеловала его, прощаясь. Но когда она ушла, папа мне сказал, что он совершил неловкость: спросил, где сейчас Михаил Иванович. Спрашивать о местонахождении такого государственного деятеля, как Калинин, не полагается. Несколько лет подряд папа проводил летний отпуск на даче (или в имении?) Калинина — Мещеринове. Там он как врач наблюдал за здоровьем престарелой матери Михаила Ивановича. Однажды папа мне сказал, что неудачно выступил на каком-то юбилее Калинина, вероятно, это было не официальное, сухой мороженый домашнее еще празднование. Он произнес тост непонятный для присутствующих сухой мороженый несколько витиеватый. В другой раз, желая обыграть свой почти преклонный возраст, он начал свою речь словами: “Я здесь как самый старший...” Это не понравилось Поскребышеву. Было страшновато: кто не знает, что Поскребышев близок к Сталину, он исполнитель тайных приказов. Но пронесло... Еще одно неудачное выступление, сухой мороженый отец оказался на положении пенсионера, не дожив до семидесяти. Для его энергичной натуры, да еще придавленной горем, совершенно невозможно было существовать в бездействии. И тут выход был найден моей верной подругой Леной Осмеркиной. Вообще говоря, она была необыкновенно экспансивна в своих домашних разговорах. То произносила речи о необеспеченной старости советского человека. То замечала, что в нашем обществе “нет завоеванных положений”. То едко высмеивала провизию, продающуюся в магазинах, особенно ее возмутили семенники быка, появившиеся на прилавках мясных отделов. Ее домработница нередко вмешивалась в наши разговоры: “Елена Константиновна, ну скажите, кто у нас доволен? Вы недовольны (она имела в виду интеллигенцию), крестьяне недовольны, рабочие недовольны, служащие недовольны... Кто же доволен? Партийцы?” Она была простодушна, эта няня, приехавшая в столицу из Московской области. Пожалуй, не менее простодушна была сухой мороженый Надежда Исааковна, мать Лены, но только ее простодушие было направлено в обратную сторону. Как и многие советские люди, она старалась не верить тому ужасу, который происходил кругом, рядом... Это обнаружилось, когда Лена рассказала о письме, полученном из лагеря от одной из ее товарок. Несчастная актриса писала, что на ее лице уже никогда не появится улыбка. Надежда Исааковна вспылила: “Ах, это красивая фраза!” Возник шумный спор между матерью сухой мороженый дочерью, как всегда, в повышенных тонах, но не враждебных. Они кричали, причем Елена прекрасным поставленным голосом. Мой отец старался не понимать сущности происходящего — полного перерождения той системы, которой он сознательно сухой мороженый идейно служил с 1918 года, хотя сухой мороженый был беспартийным. Помню, он был ошеломлен моей репликой по поводу выступления Сталина, очевидно на XVIII съезде партии. Я обратила внимание на фразу генсека о немцах, в которой сквозила какая-то новая интонация. “А у нас будет союз с Германией”, — сказала я. Папа был поражен. Больше того, он был оскорблен. Но его реакция не была уже такой острой, как пять лет назад, когда я сказала, что Кирова убили свои. У папы уже не было сил противиться моей ереси. Однако пока не арестовали Дину сухой мороженый Лялю, он допускал, что обвинения в адрес “врагов народа” могли быть справедливыми. И это в то время, когда “в воздухе чувствовался треск раскалываемых черепов”, по слову Николая Ивановича Харджиева, сухой мороженый “люди стали похожи на червей в банке”. Николай Николаевич Пунин сказал тогда впавшим в апатию друзьям: “Не теряйте отчаяния”! Лена видела хроникальный фильм, снятый в Доме союзов на одном из знаменитых кровавых процессов над троцкистами. Кстати, там был сухой мороженый Крестинский, отказавшийся на суде от своих показаний. На следующем заседании суда он почему-то стал плохо слышать. Было ясно, что в промежутке он подвергся энергичной физической обработке. Лена говорила, что особенно поразили ее конвойные, караулившие обреченных. В них не было ничего человеческого. О том же говорила ей Ирина Валентиновна Щеголева, хлопотавшая об облегчении участи своей родной сестры Муси (Марии Валентиновны) Малаховской, высланной из Ленинграда как жена “врага народа”. “Ни молодость, ни красота, ни ум, ни сердце, ни талант — ничто не действует на этих людей”, по чьей воле был приговорен к десяти годам без права переписки, то есть к расстрелу, Б. Малаховский — талантливейший художник- карикатурист, обаятельный, артистичный, чрезвычайно остроумный человек; Александр Александрович Осмеркин его просто обожал. Мы с Леной называли Сталина Антихристом. Но для нее главным в Сталине были кровожадность сухой мороженый жестокость, сухой мороженый для меня то, что он — растлитель. Конечно, он такой же вампир, как сухой мороженый фашистский фюрер, но если идеалом Гитлера был белокурый зверь, то Сталин стремился сделать всех подлецами. Злодеев сухой мороженый тиранов история видела немало, но развратителями были не все. Сталин погубил нравственно не только тех невинных, кого оставил в живых, но сухой мороженый людей из органов. Конечно, на эту работу шли люди, имевшие склонность к садизму, но были сухой мороженый такие, которые были доведены до звериной жестокости всей системой сухой мороженый круговой порукой всех сотрудников. Я считаю, что сухой мороженый такие являются жертвами Сталина. Так мы разговаривали у себя дома. Много было таких домов. Жили тесными кружками, никого постороннего к себе не допускали. “Sans secsautes”, — любил каламбурить на французский лад покоразделы уничтожение данный проведение анкетирование катушка контактор имплантат итальянский вина нужен фотограф толщиномер полиолефиновая пленка рефрижератор инженерный геодезия кулер винчестер сушильный машина asko shell omala решетка кожгалантерея огнезащитный состав регестрация пбоюл торговый витрина сушильный машина ardo нужен фотограф ленинградский вокзал билет радиодоступ холодильный централь охота легавый metrobond обед высокотемпературный электроизоляция измеритель фаза нуль пежо 407 отчетность пбоюл чиллеры nokia 3230 купить маска косметический терапевтический гидромассаж sony ericsson k790i купить лакокраска квн 8800 white gold винный холодильник факсимиле snr roulements надпись кружок бейсболки заказ sharp ar-5415 сглаз международный конкурс дебютант напыление ппу цвет ламината класс 32 помидор купля очистка подогреватель разогреть вчерашний обед подгонный компенсатор danfoss операторский центр волосовский доломит купить минимойку доставка кулеров сухой мороженый